Приветствую Вас Гость | RSS

 Корб и все, все, все

Понедельник, 26.06.2017, 06:33
Главная » Статьи » Дневник Иоганна Георга Корба

Дневник Иоганна Георга Корба. 1698. Сентябрь
Записи секретаря посольства императора Леопольда I к царю и великому князю Петру Алексеевичу, веденные им в сентябре 1698 года.

01.09.1698. Начальник Азова поставил на одном из раскатов, окружающих крепость, орудие и при нем часового. Генерал, начальствующий вместе с Салтыковым войсками, стоящими под Азовом, обходя сторожи, застал часового спящим; тогда с помощью своих солдат он увез оружие, и стук колес не пробудил часового. Сведав про такой поступок генерала, азовский воевода написал в Москву, обвиняя генерала в воровстве. Об этой жалобе рассказывал мне чиновник из приказа, человек, достойный доверия. А как воевода имеет здесь своих покровителей, то потому жалоба его признана была уважительной.

Посол послал секретаря своего благодарить думного дьяка Украинцева за позволение, данное им на провоз вина из Архангельска и за обещание ускорить отправление миссионеров. Я думаю, однако, что последней услугой со стороны Украинцева мы обязаны более тому, что получено известие о скором приезде государя.

02-4.09.1698. Один капитан, уличенный в беззаконной связи с восьмилетней девочкой, казнен.

Посол посетил думного дьяка для совещания; при этом поблагодарил его как за позволение привезти из Архангельска вино и прочие предметы, необходимые в хозяйстве, так в особенности за разрешение, данное наконец, после таких проволочек, данное миссионерам оставить Московию, коим назначено 12 подвод до границ московских и литовских. Когда речь зашла о военных действиях, думный дьяк сказал: "Долгорукий и Мазепа с неприятельской земли двинулись к Днепру, по сию сторону Очакова, противу белогородских и крымских татар, соединившихся с турками под начальством Сераскир-Паши. 7 июля русские войска сражались с ними с восхода солнца до самого полудня; татары и турки не выдержали наконец огня и орудий большого калибра и отступили. Вдогон за неприятелем воевода Долгорукий послал 12-тысячный отряд под начальством двух сыновей своих, Луки и Бориса. Это заставило татар вернуться для отражения русских. Окрестности стана князя Долгорукого от частых набегов татар все опустошены и выжжены на огромное пространство". Прошел было слух о прибытии в Москву какого-то молдавского посла, но думный дьяк положительно опровергнул это, сообщив при этом, что "в Москву действительно приехал один молдаванин, но он капитан, а не посол, и находится здесь не для каких-либо переговоров, а с просьбой представить его московскому патриарху. Москвитяне, впрочем, никогда не доверяли молдаванам;, так, например, в последнее время к князю Долгорукому явился с официальным приветствием посол из Молдавии в самый стан его, но был задержан и не будет выпущен до самого окончания похода. Также существует указ его царского величества, запрещающий москвитянам сноситься с молдаванами как с людьми опасными; по оному же указу молдавские священники не имеют уже более права приезжать в Россию; равным образом и русским не дозволяется по своему усмотрению ездить в эту землю, отчего торговые сношения купцов греческих совершенно прекратятся".

Его царское величество с двумя своими уполномоченными, генералом Лефортом и Федором Алексеевичем Головиным, а также с некоторыми другими приближенными вечером прибыл в Москву. Всепресветлейший король польский назначил сопутствовать государю начальника стражи генерала Карловица. Согласно желанию царя Карловиц вместе с молодым поляком знатного происхождения и находящимся в большой милости у короля проводили его до самой столицы. По прибытии сюда государь не поехал в свой замок, Кремль, обширнейшее пребывание царей, но посетив с княжеской вежливостью некоторые дома тех, которых отличил перед прочими многими знаками своей милости, поспешил в Преображенское соснуть и отдохнуть среди своих солдат в кирпичном доме.

05.09.1698. Между тем весть о прибытии царя облетела город. Бояре и московская знать во время, назначенное для представления, поспешно явились туда, где отдыхал царь. Стечение поздравляющих было большое, ибо каждый поспешностью хотел показать государю, чтоб пребыл ему верным. Хотя первый уполномоченный, Франц Яковлевич Лефорт, не принял никого из своих приверженцев, ссылаясь на усталость от столь продолжительной и почти безостановочной дороги, однако его царское величество всех являющихся с заявлениями верноподданической преданности принимал с такою готовностью, что казалось, предупреждал приходивших. Всех тех, которые по здешнему обычаю, для изъявления почтения падали перед государем ниц, он ласково и поспешно поднимал и целовал их, как самых коротких своих друзей. Ежели москвитяне могут забыть ту обиду, которая наносилась ножницами, тут же без разбора направленными на их бороды, то они могли бы поистине сей день причислить к счастливейшим в своей жизни. Воевода князь Алексей Семенович Шеин первый пожертвовал своей длинной бородой, подставив ее под ножницы. В самом деле, для тех, кто считает священным долгом жертвовать жизнью по воле или по приказанию своего государя, вовсе не было это бесславием, ежели сам царь их был виновником сего. Не приходилось и смеяться друг над другом, так как каждого постигала одинаковая участь по его уже рождению. Сохранили свои бороды только патриарх, святостью своего сана, князь [Михаил] Алегукович Черкасский, уважением к его преклонным летам, и Тихон Никитич Стрешнев, почетной должностью царского оберегателя. Все прочие должны были преклониться перед иностранными нравами, когда ножницы уничтожали старинный их обычай. Рассказывая об иностранных государях, которых он посещал за границей, царь с особенной похвалой отозвался о польском короле: "Все вы вместе и каждый из вас отдельно (так он сказал стоящим перед ним боярам и вельможам) для меня не стоите его одного, не потому, что он государь и, следовательно, стоит выше вас, но я уважаю его за то, что он нередко привлекает к себе сердца честных людей". Такое влияние оставило по себе на царя свободное обхождение друг с другом во время трехдневного свидания его с королем. Он обменялся с последним саблями и теперь и имел при себе саблю польского короля. Петр как бы желал сказать этим, что союз его с польским королем связан узлом более крепким, нежели Гордиев узел, и что узел дружбы его с ним не рассечет никакой меч.

06.09.1698. Царь сделал ученье своим полкам и убедился, что многого еще недостает этим толпам, чтобы можно было их назвать воинами. Он лично показывал им, как нужно делать движения и обороты наклонением своего тела, какую нестройные толпы должны иметь выправку; наконец, соскучившись видом этого скопища необученных, отправился в сопровождении бояр на пирушку, которую по желанию его устроил Лефорт. Пированье длилось до позднего вечера, сопровождаясь веселыми кликами при заздравных чашах и пальбой из орудий. Пользуясь тишиной ночи, государь с немногими из близких к себе отправился в Кремль повидаться с царевичем, сыном своим, весьма милым ребенком. Дав волю своему родительскому чувству и осыпая сына ласками, три раза поцеловал его; затем, избегая встречи с женой, которая давно уже ему опротивела, он возвратился в свой преображенский кирпичный дом.

Царское министерство через посредство некоторых лиц любезно дало понять господину послу, чтобы он ради поддержания того доброго мнения, которое составил уже о себе, следуя здешнему обычаю, не показывался до времени в общественных собраниях да также запретил бы и своим слугам часто выходить из дому.

07-08.09.1698. Говорили, будто царь часа четыре провел в тайной беседе, в чужом доме, с пресветлейшей своей супругой, но этот слух не верен. Люди, заслуживающие большего доверия, утверждают, что царь имел свидание с любимой сестрой своей Натальей.

Посол просил позволения представиться.

09-10.09.1698. Просьба о приеме была повторена, и дано обещание, что посол скоро будет принят.

11.09.1698, а по исчислению старого календаря, 1 сентября. Русские начинают новый год, так как они ведут свое счисление от сотворения мира. Этот день москвитяне, по старинному обычаю, праздновали самым торжественным образом; так, на самой большой Кремлевской площади устраивали два престола, весьма богато украшенных: один для царя, другой для патриарха, который являлся туда в епископском облачении, а государь - в царском, для внушения большего уважения к верховному достоинству; народ смотрит на него, как на божество, редко показывающееся ему. После торжественного патриаршего благословения сейчас же вельможи и прочие именитые лица спешили к царю с поздравлениями, и он наклонением головы и движением руки отвечал поздравляющим и желал им со своей стороны всякого благополучия. Эти обряды по причине отсутствия царя уже несколько лет не совершались; возобновить их как устаревшие, отжившие свое время обычаи не позволил дух времени, стремящийся к преобразованиям. Набожность предков, дозволявшая связывать царское величество столькими священными обрадами, казалась ныне уже слишком религиозной. Впрочем, первый день нового года был проведен весело в пиршестве, устроенном с царской пышностью воеводой Шеиным, куда собралось невероятное почти множество бояр, гражданских и военных чиновников, а также явилось большое число матросов; к ним чаще всего подходил царь, оделял яблоками и, сверх того, каждого из них называл "братом". Каждый заздравный кубок сопровождался выстрелом из 25 орудий. Однако и такая торжественность дня не помешала явиться несносному брадобрею. На этот раз обязанность эту отправлял известный при царском дворе шут, и к кому только он ни приближался с ножницами, не позволялось спасать свою бороду под страхом получить несколько пощечин. Таким образом, между шутками и стаканами весьма многие, слушая дурака и потешника, должны были отказаться от древнего обычая.

12.09.1698. Первый министр Нарышкин пригласил к себе посла и объявил ему, что его царское величество назначил ему прием у себя завтра утром.

13.09.1698. В четвертом часу пополудни мы отправились, с блестящей свитой, на представление. Это было в великолепном здании, выстроенном государем и уступленном им генералу и адмиралу своему Лефорту для временного жительства. Царское величество окружали, наподобие венка, вельможи. Он резко отличался от всех их изящным величием тела и духа, в свидетельство сокровенного величества. Первый министр Нарышкин и думный дьяк Украинцев, согласно их должностям, занимали ближайшие места при государе. Когда мы поклонились царю с почтением, подобающим высочайшему сану, он приятным мановением обещал нам свой благосклонный прием. Посол приказал нести перед собой две его верительные грамоты для поднесения его царскому величеству: одну держал секретарь, а другую миссионер, господин Франц Эмилиани, как писанную о его деле. Когда их поднесли с глубочайшим почтением, царь принял обе с подобающим уважением, после чего допустил к руке посла, его чиновников и бывших тут миссионеров; затем последовали официальные вопросы о здоровье императора и самого посла, на что даны были с достодолжным уважением ответы, и этим кончился прием.

14.09.1698. По случаю благополучного возвращения царя в католической церкви пропета была песнь “Тебе Бога хвалим”, при звуках труб и кимвалов.

Его царское величество велел пригласить всех представителей иноземных держав, также бояр и разных лиц чиновных или пользующихся его расположением на большой пир, устроенный на его счет генералом Лефортом. Датский посол, неосторожно выдавший прежде свою верительную грамоту министерству, которое ее требовало, несмотря на свое ходатайство не получил у царя отпускной аудиенции. Но он так вкрался к генералу Лефорту, что в его же покоях, прежде нежели сели за стол, был допущен к целованию царской руки. Той же участи подвергся, за несвоевременную отдачу своей верительной грамоты, и польский посол: потеряв всякую надежду получить у царя аудиенцию, он умолял по крайней мере допустить его к целованию руки, что и было дозволено ему, но только в небольшой комнате, где хранились стаканы и рюмки. Датский посол много хвастался победой своей оттого, что прежде поцеловал руку, и потому требовал себе за столом высшее перед польским послом место. Поднялся несносный спор о преимуществах, и так как ни один из них не хотел уступить другому, то царь вышел из терпения и назвал обоих дураками, весьма употребительным у русских словом, означающим недостаток ума. Когда все сели за стол, его царское величество так выразился о настоящем положении разоренной Польши: “В Вене я от хорошего корму потолстел было, но все взяла назад бедная Польша”. - “Дивлюсь этому, ваше царское величество, - возразил ему польский посол, - я родился там, воспитался и приехал сюда, как видите, жиряком” (он был толст). - “Ты растолстел не там, но в Москве”, - сказал ему на это царь, намекая на достаточное содержание, которое отпускается из казны.

Еще не кончился обед, как его царское величество после весьма оживленного спора с воеводой Шеиным вышел в ярости из-за стола. Сначала никто не знал причины удаления государя, но потом оказалось, что он справлялся у солдат, сколько наделал Шеин полковников и прочих офицеров не по заслугам, а за одни лишь деньги. Спустя несколько времени он вернулся и, в страшном гневе, перед глазами воеводы Шеина ударил обнаженным мечом по столу и вскричал: “Так истреблю я твой полк!” В справедливом негодовании царь подошел затем к князю Ромодановскому и к думному дьяку Никите Моисеевичу: заметив, что, однако, они оправдывают воеводу, до того разгорячился, что, махая обнаженным мечом во все стороны, привел тут всех пирующих в ужас. Князь Ромодановский был легко ранен в палец, другой в голову, а Никита Моисеевич, желая отвратить от себя удар царского меча, поранил себе руку. Воеводе готовился было далеко опаснее удар, и он, без сомнения, пал бы от царской десницы, обливаясь своей кровью, если бы только генерал Лефорт (которому одному лишь это дозволялось) не сжал его в объятиях и тем не отклонил руки от удара. Царь, возмущенный тем, что нашелся смельчак, дерзнувший предупредить последствия его справедливого гнева, напрягал все усилия вырваться из рук Лефорта и, освободившись, крепко хватил его по спине. Наконец, один только человек, пользовавшийся наибольшей любовью царя перед всеми москвитянами, сумел поправить это дело. Говорят, что этот человек достиг настоящего завидного своего положения, происходя из самого низкого сословия. Он так успел смягчить сердце царя, что тот воздержался от убийства, а ограничился одними только угрозами.

За этой страшной грозой наступила прекрасная погода: царь с веселым видом присутствовал при пляске и, в доказательство особенной любезности, приказал музыкантам играть те самые пьесы, под какие он плясал у своего, как он выразился, “любезнейшего господина Брата”, то есть царь вспоминал о том бале, который дан был императором в честь его всепресветлейших гостей. Две горничные девушки пробрались было тихонько посмотреть, но государь приказал солдатам их вывести. И тут, при заздравных чашах, палили из 25 орудий, и пирушка приятно продолжалась до половины шестого часа утра.

15-16.09.1698. Посол посетил думного дьяка Украинцева, желая поговорить с ним об известных делах: миссионеры Франц Ксаверий Лёффлер и Павел Иосиф Ярош тоже явились к нему с благодарностью за исходатайствование увольнения, о котором столь долго они хлопотали.

17.09.1698. Во втором часу [после обеда] пришел пристав в собольей шубе, крытой зеленой шелковой материей, которую при исполнении подобных обязанностей получают из царской казны, как бы из некоего таинственного храма, с тем чтобы возвратить ее после назад. Его сопровождали помощники начальника царской поварни и погреба, окруженные несколькими писарями Посольского приказа, за коими шли земские (обыкновенно прислуживающие на царской поварне) в числе 12 человек, в нарядах, украшенных шелком и с перевязанными на них полотенцами, за которыми тянулись длинным хвостом 200 воинов, несших царские кушанья; кроме того несли напитки, разные водки, вина, меды, пиво и квас. Они накрыли стол весьма тонкой скатертью и поставили на нее золотую солонку, а подле нее два сосуда из того же металла: один с перцем, а другой с солью; в стороне, поблизости стола, красовался на возвышении прибор с царского буфета. Кубки были различной величины, самый большой из них вышиной в локоть; кубки были так установлены, что возле двух больших стояло два меньших кубка, а поставец, покрытый большим числом серебряных и вызолоченных кубков, имел вид органа. Около поставца, вдоль ближайшей стены, поставлены были лавки, а на них огромные сосуды, одни оловянные, другие серебряные позолоченные. Недалеко стоял двухведерный бочонок с квасом.

Устроив все таким образом, пристав прочел приветствие от имени его царского величества, написанное по установленной форме: “Его царское величество, державнейший наш государь, высоко ценя непрерывно сохранявшуюся братскую дружбу с его императорским величеством, тебя, его посла, приветствует и, по особенной своей милости, жалует своим столом”. Господин посол отвечал: “Приношу глубочайшую благодарность его царскому величеству за ту честь и милость, какую оказывает он мне, жалуя своим столом. Я считаю его за величайшее благодеяние и в первом же нижайшем донесении его императорскому величеству, моему милостивейшему государю, с благоговением, соответственным столь высокой милости, упомяну о том”. После того взят был агатовый сосуд, наполненный превосходной водкой, которую посол выпил, а пристав за здоровье его выпил из рубинового ковша наподобие раковины; затем сели за стол. На первом месте посол, на втором пристав; кроме гостей, господ Карбонари, Плейера и четырех миссионеров, тут же обедали еще все чиновники посольства. Когда все уселись, подана была им водка, после чего стали подавать кушанья; в числе разных жарких был также лебедь; всего было 108 разного рода кушаньев, но не многие из них пришлись по вкусу немцам. Первую чашу предложил пристав за здоровье священного императорского величества, затем вторую за здоровье его царского величества, наконец третью - за верных министров августейшего императора и всепресветлейшего царя.

Лукавый пристав вздумал было нарушить обычный порядок, предлагая послу первому выпить за чье-либо здоровье, но хитрость эта не удалась ему. Посол ответил, что ему пить не хочется и что ему как гостю не приходится провозглашать чье-либо здоровье, а потому пусть он сам, угощая от имени его царского величества, исполнит свою должность так, как ему угодно. При обеде присутствовало много москвитян, для разных услуг и поручений. Всем им по старшинству посол собственноручно поднес по чарке вина. Так обыкновенно оканчиваются все торжественные угощения.

18.09.1698. Сегодня императорский полковник де Граге дал великолепный пир, который удостоил своим присутствием сам царь, несмотря на зубную боль, от которой даже распухли было у него щеки. В то время когда царь неожиданно приехал в столицу, господин генерал Гордон находился в своем поместье, почти в 30 милях от Москвы. Узнав о прибытии царя, Гордон вернулся сегодня в город заявить царю свое почтение и пришел на эту пирушку. По обычаю, он дважды поклонился государю в ноги и просил прощения в том, что слишком поздно явился засвидетельствовать ему свое глубочайшее почтение, причем ссылался на непостоянную погоду и бури. Царь поднял его, поцеловал, и последний хотел было упасть на колени, но тот протянул ему руку. Царь соизволил присутствовать господину послу не только на обеде, но и за ужином, который царь приказал себе приготовить. К этому ужину, кроме посла, были приглашены только три генерала: Лефорт, Гордон и Карловиц. Никогда еще царь не выказывал более непринужденной веселости, как здесь, быть может потому, что тут не было ни одного боярина или другого какого лица, которое могло бы возмутить чувство удовольствия своим неприятным видом.

19-20.09.1698. Представители Польши и Дании жалованы царским столом. Польский посол получил 25 кушаний, а датский только 22, причем каждому из них прислано было по шести ведер разных напитков. Видно, министерство хотело этим способом решить спор о первенстве, поднятый датским послом. Так как посол польский имел более прав на это преимущество, то он и угощение получил первый, и кушанья прислано было ему больше. Датчанин был крайне недоволен тем, что его поставили ниже поляка, и он не мог перенести горя, что разностью угощения он так далеко отстал от других.

Патриарх, когда потребовали у него объяснения, почему до сих пор не исполнено царское повеление относительно заключения царицы в монастырь, оправдывал себя тем, что нашлись лица, дерзнувшие не считать сие повеление справедливым. Царь пришел в сильное негодование и велел своим солдатам посадить в малые извозчичьи повозки архимандрита и четырех попов, которых именно обвинял в этом патриарх, и отвезти их ночью в Преображенское.

Один из императорских саперов по фамилии Урбан, к своему несчастью, довольно подпивши, возвращался к себе домой в Немецкое предместье. Здесь встретил его какой-то буян из русских и, оскорбив его сначала ругательствами, намеревался было побить. Тот, обиженный таковым бесчестьем, притом со стороны столь ничтожного человека, вздумал отразить силу силой и, пользуясь естественным правом обороны от безрассудного обидчика, стал сильно защищаться пистолетом. Пуля слегка скользнула поверх головы нападавшего. Рана не представляла никакой опасности для его жизни, однако же, чтобы жалоба пораненного не наделала большого шума и, дошедши до царского величества, не послужила поводом к делу, Урбан, по полюбовной с ним сделке, дал ему четыре рубля, с тем чтобы тот молчал о случившемся, которого сам был главным виновником. Несмотря на то царю был сделан донос об этом происшествии: Урбан был задержан как виновный в уголовном преступлении, так как нарушение закона вызывает необходимость публичного возмездия, которое не может быть устранено соглашениями частных лиц, ибо каждый, кто обнажит против кого-либо меч или нож, кто бросит копье или с каким-либо смертоносным орудием нападет на другого, отвечает перед законом, хотя бы после этого и не последовала смерть. И пьянство, по мнению москвитян, не может извинить преступника. Когда некоторые справедливо замечали, что пьяное состояние, в котором находился виновный, уменьшает его преступление, то его царское величество сказал решительно: “Saufen - raufen (Напиться - подраться (нем.)), это еще извинительно; но saufen — schießen (Напиться — стреляться (нем.)) не должно остаться безнаказанным”. Вероятно, он хотел этим сказать, что можно извинять пьяных, которые дерутся между собой руками, а не тех, которые действуют оружием. Из этого я делаю другой еще вывод, что, по мнению москвитян, умеренное пьянство заслуживает извинения, а крайнее надо унимать.

21-22.09.1698. Несчастного Урбана по ходатайству господина посла освободили от смертной казни, но приговорили к наказанию кнутом (жестокий род телесного наказания); однако же стараниями посла Урбан был освобожден и от этого наказания.

23.09.1698. Господин посол дал великолепный обед, на который явились по приглашению: датский посол, генерал Лефорт со своим родственником, генерал Гордон с начальником стражи генералом Карловицем, полковники де Граге и фон Блюмберг, шведский поверенный Книппер, датский поверенный Бауденан и подполковник Колон; был также и Федор Матвеевич Апраксин, как коротко знакомый с послом. Этот боярин в награду за хорошее исполнение своих обязанностей по управлению за несколько перед сим лет назначен был воеводой над Архангельским портом.

Под вечер втерся в дом какой-то москвитянин, гостям неизвестный и, как можно было судить по одежде и приемам, не из благородных. Он болтал, что царь должен уже находиться здесь либо же скоро пожалует, и потому первый министр прислал его сюда разузнать об этом. Слова его возбудили подозрение в том, не умышляет ли он что-либо дурное. Поэтому генерал Лефорт допрашивал этого человека, зачем и по чьему приказанию пришел он; когда тот замялся, говоря, что забыл имя того, кто послал его сюда, тогда дали ему несколько пощечин и велели солдатам отвести его в Преображенское, с тем чтобы поутру подвергнуть его строжайшему розыску.

24.09.1698. Какой-то архимандрит прислал господину послу в дар огромный 30-фунтовый хлеб, освященный по народному обыкновению; к этому другой монах, имеющий большое значение, присоединил со своей стороны водку и настойку на яблоках, орехах и вишнях.

Говорят, что генерал Шереметев с разрешения папы и гроссмейстера ордена мальтийских рыцарей наименован кавалером и получил крест сего ордена; слух о сем вызвал общую зависть, и многие подняли крик против генерала.

25.09.1698. Полк Гордона привел к новому розыску мятежных стрельцов из разных крепостей, находящихся в окрестностях Москвы.

В Тайном совете постановлено, чтобы каждый из приготовляющих лекарства был испытуем, чтобы свидетельства их были рассмотрены и чтобы признанные способными оставлялись в Москве, прочих же отправлять на корабли, недавно построенные.

26-28.09.1698. Федор Алексеевич Головин, бывший недавно вторым полномочным послом при императорском дворе, дал великолепный обед для его царского величества. Для умножения веселья стреляли из орудий большого размера.

29.09.1698. Одного попа, замешанного в мятеже, допрашивал сам царь, но он доселе ни в чем не сознался, хотя его и стращали кобылкой.

30.09.1698. Царевич, с любезнейшей сестрой царя Натальей, ездил к царю в Преображенское.
Категория: Дневник Иоганна Георга Корба | Добавил: KVV (01.09.2008) | Автор: Иоганн Корб
Просмотров: 535 | Теги: сентябрь, 1698, Иоганн Корб, история | Рейтинг: 5.0/1
Всего комментариев: 0
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]